вторник, 23 июня 2015 г.

Марина Цветаева. В продолжение темы о сиблингах.

Анастасия и Марина.jpgОтвечая сегодня на комментарии к сообщению "Сестренки- братишки - сиблинги", я вдруг вспомнила одно небольшое произведение Марины Цветаевой "Сказка матери" - о детской ревности, о материнской любви. Не знаю, может быть оно и известно, но я (при моей любви к творчеству Марины Цветаевой) сама обнаружила его случайно и прочитала его впервые лет 5 назад, впечатление на меня оно произвело очень сильное. Я привожу здесь этот коротенький рассказ - воспоминание целиком, вдруг еще кто-то не читал.
По воспоминаниям сестры Марины Цветаевой - Анастасии Цветаевой, свою сказку Мария Мейн рассказывала дочерям летом 1904 г., в Шварцвальде, куда семья вынуждена была поехать из-за ее болезни.
(на фото - Анастасия(Ася) и Марина Цветаевы - источник )

Сказка матери
—Мама, кого ты больше любить: меня или Мусю? Нет, не говори, что все равно, все равно не бывает, кого-нибудь всегда чу-уточку больше, другого не меньше, но этого чу-уточку больше! Даю тебе честное слово, что я не обижусь (с победоносным взглядом на меня), — если — Мусю.
Всё, кроме взгляда, было чистейшее лицемерие, ибо и она, и мать, и, главное, я отлично знали — кого, и она только ждала убийственного для меня слова, которого я, покраснев, с не меньшим напряжением ждала, хотя и знала, что не дождусь.
— Кого — больше? Зачем же непременно кого-нибудь больше? — с явным замешательством (и явно оттягивая) — мать. — Как же я могу больше любить тебя или Мусю, раз вы обе мои дочери. Ведь это было бы несправедливо…
— Да, — неуверенно и разочарованно Ася, проглотив уже мой победоносный взгляд. — А все-таки — кого? Ну, хоть чу-уточку, капельку, крошечку, точечку — больше?
— Жила-была мать, у нее были две дочки…
Maria Tsvetaeva (Mein).jpg— Муся и я! — быстро перебила Ася. — Муся лучше играла на рояле и лучше ела, а зато Ася… Асе зато вырезали слепую кишку, и она чуть не умерла… и она, как мама, умела свертывать язык трубочкой, а Муся не умела, и вообще она была (с трудом и с апломбом) ми-ни-а-тюрная…
— Да, — подтвердила мать, очевидно не слышавшая и сочинявшая свою сказку дальше, а может быть, думавшая совсем о другом, о сыновьях например, — две дочери, старшая и младшая.
— А зато старшая скоро состарилась, а младшая всегда была молодая, богатая и потом вышла замуж за генерала, Его Превосходительство, или за фотографа Фишера, — возбужденно продолжала Ася, — а старшая за богадела Осипа, у которого сухая рука, потому что он убил брата огурцом. Да, мама?
/На фото справа мать Марины и Аси Цветаевых - Мария Мейн - источник фото/
— Да, — подтвердила мать.
— А младшая потом еще вышла замуж за князя и за графа, и у нее было четыре лошади: Сахар, Огурчик и Мальчик — одна рыжая, другая белая, другая черная. А старшая — в это время — так состарилась, стала такая грязная и бедная, что Осип ее из богадельни выгнал: взял палку и выгнал. И она стала жить на помойке, и столько ела помойки, что обратилась в желтую собаку, и вот раз младшая едет в ландо и видит: такая бедная, гадкая, желтая собака ест на помойке пустую кость, и — она была очень, очень добра! — ее пожалела: «Садись, собачка, в экипаж!», а та (с ненавистным на меня взглядом) — сразу влезла — и лошади поехали. Но вдруг графиня поглядела на собаку и нечаянно увидела, что у нее глаза не собачьи, а такие гадкие, зеленые, старые, особенно — и вдруг узнала, что это ее старшая, старая сестра, и разом выкинула ее из экипажа — и та разбилась на четыре части вдребезги!
— Да, — снова подтвердила мать. — Отца у них не было, только мать.
— А отец умер — от диабета? Потому что слишком много ел сахару, да и вообще пирожных, разных тортов, кремов, пломбиров, шоколадов, ирисов и таких серебряных конфет со щипчиками, да, мама? Хотя Захарьин ему запретил, потому что это вас сведет в могилу!
— При чем Захарьин, — внезапно очнулась мать, — это было давно, когда еще никакого Захарьина не было, и вообще никаких докторов.
— А слепая кишка была? Ап-пен-ди-цит? Такая маленькая, маленькая кишка, совсем слепая и глухая, и в нее все сыплется: разные кости, и рыбьи хребты, и вишневые кости тоже, и кости от компота, и всякие ногти… Мама, а я сама видела, как Муся объела карандаш! Да, да, у нее не было перочинного ножика, и она чинила зубами, а потом глотала, все чинила и глотала, и карандаш стал совсем маленький, так что она даже потом не могла рисовать и за это меня страшно ущипнула!
— Врешь! — от негодования и изумления прохрипела я. — Я тебя ущипнула за то, что ты при мне объедала мой карандаш, с «Муся» чернилом.
— Ма-ама! — заныла Ася, но, по невыгодности дела, тут же меняя рейс. — А когда человек сказал да, а во рту — нет, то что же он сказал? Он ведь два сказал, да, мама? Он пополам сказал? Но если он в эту минуту умрет, то куда же он пойдет?
— Кто куда пойдет? — спросила мать.
— В ад или в рай? Человек. Наполовину враный. В рай?
— Гм… — задумалась мать. — У нас — не знаю. У католиков на это есть чистилище.
— Я знаю! — торжествующе Ася. — Чистильщик Дик, который маленькому Лорду подарил красный футляр с подковами и лошадиными головами.
— И вот, когда тот разбойник потребовал, чтобы она выбрала, она, обняв их обеих сразу, сказала…
(На фото справа А.И. Доброхотова, педагог, друг семьи Цветаевых, одно время преподавала русский язык Асе и Марине, оказала большое влияние на их нравственное воспитание - примеч. автора блога. фото отсюда
— А я знаю! — я, молниеносно — Разбойник, это враг этой дамы, этой дамы, у которой было две дочери. И это, конечно, он убил их отца. И потом, потому что он был очень злой, захотел еще убить одну из девочек, сначала двух…
— Ма-ама! Как Муся смеет рассказывать твою сказку?
— Сначала двух, но Бог ему запретил, тогда — одну…
— И я знаю какую! — Ася.
— Не знаешь, потому что он сам не знал, потому что ему было все равно какую, и он только хотел делать неприятность той даме — потому что она за него не вышла замуж. Да, мама?
— Может быть, — сказала мать, прислушиваясь, — но я этого и сама не знала.
— Потому что он был в нее влюблен! — торжествовала я, и уже безудержно: — И ему лучше было ее видеть в могиле, чем…
— Какие африканские страсти! — сказала мать. — Откуда это у тебя?
— Из Пушкина, Но я другому отдана, но буду век ему верна. (И после краткой проверки.) Нет, кажется, из «Цыган».
— А по-моему, из «Курьера», который я тебе запретила читать.
— Нет, мама, в «Курьере» — совсем другое. В «Курьере» были эльфы, то есть сильфы, и они кружились на поляне, а молодой человек, который ночевал в копне сена, потому что его проклял отец, вдруг влюбился в самую главную сильфиду, потому что она походила на молочную сестру, которая утонула.
— Мама, что такое молочная сестра? — спросила присмиревшая, подавленная моим превосходством Ася.
— Дочь кормилицы.
— А у меня есть молочная сестра?
Мать, на меня:
— Вот.
— Фу! — сказала Ася.
— А она, Ася, мама, не моя, правда, мама?
— Не твоя, — подтвердила мать. — Потому что Асю кормила я, а тебя — кормилица. Твоя молочная сестра — дочь твоей кормилицы. Только у твоей кормилицы — был сын. Она была цыганка и очень злая и страшно жадная, до того жадная, что, когда дедушка ей однажды вместо золотых серег подарил позолоченные, она вырвала их из ушей и так втоптала в паркет, что потом ничего не моги найти.
— А у тех девочек, которых потом убили, сколько было кормилиц? — спросила Ася.
— Ни одной, — ответила мать, — их мать кормила сама, потому, может быть, так и любила и ни одной не могла выбрать и сказала тому разбойнику: «Выбрать я не могу и никогда не выберу. Убей нас всех сразу». — «Нет, — сказал разбойник, — я хочу, чтобы ты долго мучилась, а обеих я не убью, чтобы ты вечно мучилась, что эту — выбрала, а ту… Ну, которую же?» — «Нет, — сказала мать. — Скорей ты умрешь, здесь передо мной стоя, от старости или от ненависти, чем я — сама осужу одну из моих дочерей на’ смерть».
— А кого, мама, она все-таки больше жалела? — не вытерпела Ася. — Потому что одна была болезненная… плохо ела, и котлет не ела, и бобов не ела, а от наваги ее даже тошнило…
— Да! А когда ей давали икру, она мазала ее под скатерть, а селедку жеваную выплевывала Августе Ивановне в руку… и вообще под ее стулом всегда была помойка, — я, с ненавистью.
— Но чтобы она нечаянно не умерла с голоду, мама становилась перед ней на колени и говорила: «Ну ррради Бога, еще один кусочек: открой, душенька, ротик я тебе положу этот кусочек!» Значит, мама ее — больше любила?
— Может быть… — честно сказала мать, — то есть больше — жалела, хотя бы за то, что так плохо выкормила.
— Мама, не забудь про аппендицит! — взволнованно, Ася. — Потому что у младшей, когда ей стукнуло четыре года, — тогда она стукнулась об камень, и у нее сделался аппендицит — и она бы, наверное, умерла — но ночью приехал доктор Ярхо — из Москвы — и даже без шапки и без зонтика, — а шел даже град! — и он был совершенно мокрый. Это — правда — мама, святой человек?
— Святой, — убежденно сказала мать, — я святее не встречала. И притом — совершенно больной, и мог бы тогда простудиться, ведь какая гроза! И еще, бедный, тогда так упал перед самой дачей…
— Мама! А почему у него не сделалась слепая кишка? Потому что он доктор — да? А когда доктор заболеет — кто его спасет? Просто — Бог?
— Всегда — Бог. И тогда тебя — Бог. Через доктора Ярхо.
— Мама, — я, устав слушать про Асю, — а почему, если он святой, он всегда говорит вместо живот — пузо? «Что, Муся, опять пузо болит?» Ведь это неприлично?
— Непривычно, — сказала мать. — Может быть, его в детстве так научили?.. Конечно, странно. Но с таким сердцем и всё позволено. И не то позволено. И я всегда, пока сама жива буду, буду ставить за его здравие свечу.
— Мама, а что же те девочки, так и остались незарезанные? — после долгого общего молчания спросила Ася. — Или ему просто надоело, что она так долго думает, и он так — ушел?
— Не ушел, — сказала мать. — Не ушел, а сказал ей следующее: «Зажжем в церкви две свечи, одна будет…»
— Муся! А другая — Ася!
— Нет, имен в этой сказке нет. «…левая будет старшая, а правая младшая. Которая скорее догорит, ту и…» Ну, вот. Взяли две свечи, совершенно одинаковых…
— Мама! Одинаковых не бывает Одна была все-таки чу-уточку, кро-охотку…
— Нет, Ася, — уже строго сказала мать, — я тебе говорю, совершенно одинаковые. «Сама зажигай», — сказал разбойник. Мать, перекрестясь, зажгла. И свечи стали гореть — ровно-ровно и даже как будто не уменьшаясь. Уж ночь наступила, а свечи все горят: одна другой не меньше, не больше, две свечи — как два близнеца. Бог их знает, сколько еще времени будут гореть. Тогда разбойник сказал: «Иди к себе, а я пойду к себе, а утром, как только солнце встанет, мы оба придем сюда. Кто первый придет — другого будет ждать».
Вышли и заперли дверь на огромный замок, а ключ положили под камень.
— А разбойник, мама, конечно, раньше прибежал? — Ася.
— Погоди! Настало утро, взошло солнце. И вот, один другого не раньше, один другого не позже — с двух разных сторон — разбойник слева, мать справа — потому что от церкви расходились две совершенно одинаковых дороги, как две руки, как два крыла — и вот по разным дорогам, с двух разных сторон, шаг в шаг, секунда в секунду к церкви — а против церкви — солнце вставало! — разбойник и мать. Открывают замок, входят в церковь, и —
— Одна свечка совсем сгорела: че-ерная! А другая еще чу-уточку…— взволнованно, Ася.
— Две черные, — трезво я. — Потому что, конечно, за целую ночь обе-две сгорели, но так как никто не видел, — то все опять сначала.
— Нет. Обе свечи горели ровно, одна другой не меньше, одна другой не больше, нисколько не сгорев, ни на столечко не сгорев… Как вчера поставили — так и стояли. И мать стояла, и разбойник стоял, и сколько они так стояли — неизвестно, но когда она опомнилась — разбойника не было — как и куда ушел — неизвестно. Не дождались его и в его разбойничьем замке. Только через несколько лет в народе пошел слух о каком-то святом отшельнике, живущем в пещере, и…
— Мама! Это был — разбойник! — закричала я. — Это всегда так бывает. Он, конечно, стал самым хорошим на земле, после Бога, только ужасно жаль.
— Что — жаль? — спросила мать.
— Разбойника! Потому что когда он так, как побитая собака, — поплелся — ни с чем! — она, конечно… я бы, конечно, его страшно полюбила: взяла бы его в дом, а потом бы непременно на нем женилась.
— Вышла бы за него замуж, — поправила мать. — Женятся — мужчины.
— Потому что она его и вперед любила, только она уже была замужем, как Татьяна.
— Да, но ты совершенно забыла, что он убил ее мужа, — сказала мать взволнованно, — разве можно выходить замуж за убийцу отца своих детей…
— Нет, — сказала я. — Ей бы по ночам было очень страшно, потому что тот бы стал являться к ней с отрубленной головой. И всякие звуки бы начались. И, может быть, дети бы заболели… Тогда, мама, я сама бы стала отшельником и поселилась в канаве…
— А дети? — спросила мать глубоко-глубоко. — Разве можно бросить детей?
— Ну, тогда, мама, я стала бы писать ему стихи в тетрадку.
=========
1934
Elancourt — сентябрь
Clamart (30 октября — 1 ноября)

 (Сказку скопировала отсюда)

11 комментариев:

  1. Какая интересная история... Спасибо, Ольга Анатольевна! Как-то мой младший сын (5,6 г.) говорит мне: " Ты пошла к своему любименькому сыночку? Да?" Ты Кирилла (18 лет) ведь больше меня любишь, правда ведь? НУ скажи..." Вот так и живем. Кирилл смеется над Ваней. Когда родился Ваня, то я думала, что ревновать будет старший, а получилось наоборот... Работаем над этим....
    Спасибо еще раз!

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. Алена, доброй ночи! Еще долго будет продолжаться такое)) Но вот у моих после знакомства с этим произведением - как рукой сняло. Буду рада, если и Вам поможет!)

      Удалить
  2. Ольга Анатольевна, я не знала о таком произведении Цветаевой :(( оцень жаль, теперь очень хочу прочитать!!! Спасибо, что рассказали!

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. Виктория Александровна, так оно здесь и приведено целиком - это всё произведение и есть - небольшой рассказ.

      Удалить
    2. Я видимо, неправильно сформулировала предисловие, Виктория Александровна, поэтому создалось впечатление, что это отрывок, а не весь рассказ, простите. Теперь исправила, кажется так понятно.

      Удалить
  3. Так тонко и нервно, как всегда у Марины Цветаевой) Мне вспомнился на эту тему рассказ супруги М.А. Булгакова из книги "Лучшие истории любви XX века". Это история истинной женщины, которую все обожали. Женщина имела двух сыновей, но после развода с мужем с ней остался только младший, и когда старший приезжал в гости было так: «Когда мы сидели вчетвером за столом – я, Михаил Афанасьевич и мои сыновья, – рассказывала Елена Сергеевна Мариэтте Чудаковой, – я была, конечно, самой счастливой женщиной на свете, – каждый из них спрашивал меня на ухо: “Кого ты больше всех любишь?” (все они были страшно ревнивы!), – и я каждому говорила шепотом – “Тебя!”»

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. Да, именно - тонко и нервно, и - так по-настоящему, не причёсано)
      Как полезно общаться - я и не знала, что есть такая книга - "Лучшие истории любви XX века", беру себе на заметку.
      Елена Сергеевна нашла гениальный выход - "на ушко")) спасибо, Оксана Дмитриевна.

      Удалить
  4. Какой рассказ!Он меня он взбудоражил, я и не знала, что дети так чувствуют! У нас с сестрой такого не было.

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. Да, Татьяна Владимировна, мир так разнообразен, и люди и их чувства тоже разные...

      Удалить
  5. Творчеством Цветаевой увлечена, поэзия ее очень нравится, знакома с прозой. Рассказ тоже когда-то читала. Спасибо, Ольга Анатольевна, что напомнили. Да, есть в семьях проблемы, даже более серьезные бывают и в зрелом возрасте (правда там уже срабатывает другой фактор: наследство, карьера...), но в моей семье никогда не было проблем, хотя точно знаю, что я -очень долгожданный ребенок, но и сестренка меня тоже ждала...

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. Добрый вечер, Анна Борисовна! А я вот прозу у Цветаевой почти и не читала...

      Удалить